Дворянские страсти

— Сестра, а вы занимаетесь с мужем французской любовью? Я давеча имел гувернантку-француженку, это я вам скажу чудо, как хорошо!

— Ну, что ты, Николя! Серж такой lе рuritаinи стеснюля, что довольствуюсь только «бутербродиком», да и то раз-два в неделю по 10 минут, а так бы хотелось!

— Так заведи любовника!

— Никак нельзя! Ах, это высшее общество! Эти сучки имеют по три — четыре утешителя, но стоит новой даме с кем-нибудь хотя бы заговорить наедине, тут же слухи поползут, а Серж он ревнивый до одури! Нет, этот вариант неприемлем.

Мы сидели в гостиной, в новом доме мужа сестрицы, графа Путяева. Дом был большой, красивый, с вычурными башенками, стоял на Невском и стоил, наверное, кучу денег.

— Да, не завидую я тебе, Наташа. Бери пример с меня: 22 года, а о женитьбе даже не помышляю, хотя маменька этим все уши пожужжала и готова толкнуть меня в семейную пропасть хоть завтра. А насчет минета, так это называют, может быть я помогу?

— Николя, ты что, как можно?

— Ой, а то ты, Наташа, не знаешь, что половина света живут со своими дочерьми, братьями, сыновьями! А мы чем хуже?!

— Ну, не знаю, не знаю…

Наталья в задумчивости задрала глаза к потолку, а брат уже стоял за спиной, положив руки на кругленькие, упругие титьки и вовсю их мял.

— Когда твой благоверный придет?

— К вечеру, он сегодня в собрании, а потом в клуб. Подожди, убери руки, я хоть горничную отправлю. Катя, иди сюда!

В комнату вплыла дородная девица и глупыми, коровьими глазами уставилась на барыню.

— Катя, ты хотела к тётушке сходить, иди, ты сейчас не нужна.

— Спасибо, — и служанка ушла, покручивая бёдрами.

— Хороша, чертовка, — Николай масляно улыбнулся. — Её, поди, твой муж пользует?

— Да, что ты, его на меня-то не хватает.

Ещё через несколько минут брат с сестрой расположились в спальне. Наташа, сняв платье, стягивала с себя чулки, а Николай, скинув сюртук и брюки, стоял перед ней в одних подштанниках. Вот, наконец, девушка откинулась на подушки, и братец с толстым, в синих жилах, хуем, полез к ней. Сначала он попытался обнажить сестру полностью, но получил полный отпор.

— Николя, мы не договаривались о поебаться, ты хотел показать мне нечто другое!

Она схватила член брата и стала его внимательно рассматривать.

— Веришь, нет, но я впервые, вот так, близко смотрю на него. — Она улыбнулась и стала похожа на маленькую девочку, которой показали что-то хорошее и интересное. Рука её погладила головку, пальцы прошлись вдоль ствола и обхватили большие, тёмные, мохнатые яйца.

— Я, право, не знаю, что делать, — графиня озорно посмотрела на меня и розовым язычком слизнула капельку, образовавшуюся на залупе.

— Натали, не лукавьте, а вспомните, как мы с тобой в детстве подглядывали за маменькиными забавами.

Мы с сестрой выросли в имении, в Орловской губернии. Папаша — отставной майор, после всех военных компаний получил дворянство, да две деревеньки с тремя сотнями душ, но будучи израненным на поле брани, прожил недолго и оставил вдову с двумя детьми горевать и управляться с хозяйством. Но мне кажется, что папа почил не от ран, а сердце не выдержало на почве ежедневных бурных сношений с любвеобильной маменькой, которая была младше его на 28 лет, замуж выскочила в 15 и уже через год родила меня, а ещё через три и мою сестру.

После появления детей у папы внутри что-то сломалось, и маман ушла спать в отдельную комнату. Когда сестре было 9—10 лет, мы часто вечером пробирались на сеновал и прятались, зная, если папы нет дома, мама обязательно здесь объявится. Когда темнело, появлялась она с конюхом, или садовником, задирала платье и, насаживаясь на хуй, резво прыгала на нём и стонала.

Став немного постарше и, начиная понимать, что мама изменяет отцу на каждом шагу, мы перестали бояться кого-либо и чего-либо и уже смело топая подходили к дверям комнат, где маман ублажала очередного любовника, приоткрывали их и любовались всем происходящим, щупая друг друга за интимные места.

Насмотревшись вдоволь, уходили в свои комнаты, но не расставались. Ложились на одну постель, раздевались догола и пробовали закрепить полученные знания абсолютно невинным и безвредным трением своих половых органов друг об друга. Однажды мы с сестрой увидели как мама, стоя на коленях, брала в рот письку учителя — француза, но не решились такое повторить, потому что было стыдно и противно.

Вот так и протекали наши детские годы. Сестрица моя, изнывая от нерастраченной страсти, очень быстро выскочила замуж, сделав хорошую партию, и уехала в Санкт — Петербург. Я ещё три года пожил на деревенских хлебах, стал мужчиной с одной из дворовых девок, и жажда ежедневной, ежечасной ебли обуяла юношу и кинула его во все тяжкие. За очень короткий срок я перепробовал всех дворовых девок и женщин, не очень обращая внимание на косые взгляды их отцов и мужей.

После данных викторий переключился на дочек помещиков — соседей, выбирая из них тех, кто не отличался примерным поведением в части амурных дел, но тут получился казус. В 20 верстах от нас находилось имение помещика Звонцова. Это был здоровый, пожилой мужик, обремененный большим семейством и долгами. Семейство-то большое, но была у него одна любимица — младшая дочь *** лет, хорошенькая, как ангел, с точёной фигуркой, маленькой грудкой и кругленькой попкой. За ней-то я и приударил, но безуспешно.

Как только я не старался, что ни делал, все потуги были напрасны и дальше целования ручек дело не двигалось. Однажды, гуляя по берегу реки вдали от её дома, я обезумел, повалил девушку на траву и силой овладел ею, не смотря на крики и бешенное сопротивление. В тот же вечер, дабы не быть убитым её папашей, я с благословения матушки, сбежал в Петербург, чтобы на время здесь затеряться, да так и остался. Живу здесь уже два года, хожу на службу нетрудную и монотонную, где получаю нищенское жалование, а основные деньги даёт маман. Но вернёмся в спальную сестры!

Наташа взяла моего петуха в рот и начала с ним игру языком, да так лихо, так сладко! Я уткнулся промежностью ей в нос, стоял и думал, что вот он рай земной! Когда движения её убыстрились, я понял, что таким темпом и закончить могу, но это не входило в мои планы, сегодня я хотел получить от сестры всё, будь бы она поумнее, ещё в детстве должна была ублажать меня по — полной.

Я выдернул елду изо рта Натали, приподнял её под мышки, сбросил бретельки лёгкого платья и скинул его ей под ноги. Под платьем ничего не было, а сие означало, что сестра моя предвидела, что может произойти в конце концов и дабы не путаться в крючках и застёжках, решила остаться обнаженной.

— Николай, перестань, мы так не договаривались!

— Я с тобой ни о чём не договаривался, — ответил ваш покорный слуга, стянув с себя остатки одежды. Дурочка, посмотри, как стоит мой красавец! Тебя муж таким часто балует?

Она вздохнула:

— У Сержа супротив твоего вполовину меньше будет, но всё равно так нельзя, мы ведь брат и сестра!

— Знаешь, как монахи говорят?» Брат сестру прижал к кресту, сестра, дай ради Христа!

— Фи, богохульник!

— Помнишь, как мы с тобой в детстве друг друга щупали, ласкали?

— Так то в детстве, — Наталья с улыбкой закатила глаза, вспоминая давние годы и присела на краешек кровати. Я тут же оказался рядом и, не дав ей не сказать ни слова, снова заткнул её рот своим солдатом. На этот раз она сосала увереннее и по-настоящему. Дабы не излиться я резко толкнул её на кровать, раздвинул прелестные ножки и, насладившись видом волосатой пизды, тут же вошёл в неё. Всё действо длилось мгновение, сестра даже охнуть не успела, как оказалась одетой на мою елду по самые яйца.

— Ах, Николя, Николя, что же мы лелаем? — начала сестра самобичевание, одновременно отменно мне подмахивая. Мы подёргались друг на друге, а потом я улёгся на кровать спиной, а Наташа оседлала меня сверху, легла своими титьками на грудь и горячо зашептала в ухо:

— Милый братик, я полная дурра, что мы раньше не начали этим заниматься, твой елдак скроен под мою письку. Как хорошо, толсто и глубоко! Давай ещё глубже, ещё сильнее!!

Я держал её за задницу и яростно вколачивал хуй, а затем обслюнявил палец и начал его вводить Наташке в задницу. Она запрыгала, как бешенная, закатила глаза, замычала, и мой пах смочился терпко воняющей жидкостью. Задрав вверх голову и треся титьками и сведенным спазмами животом, сестра прорычала:

— В меня не спускай, прошу!, — и бессильно откинулась назад. Я вырвал своего жеребца из этой конюшни, схватил сестру за волосы, пригнул и, всунув мокрый, блестящий от соков хуй в приоткрытый рот, начал обильно кончать. Спермы было много, она скопилась у сестры за щеками, и та была вынуждена часть проглотить, а часть пролилась с губ на шёлковые простыни.

— Вот она такая, французская любовь, — пропел я дурашливо, поглаживая Натали по пизде, когда мы лежали и отдыхали от трудов амурных. Сестра поглаживала моего уставшего героя и мурлыкала:

— Спасибо тебе, Коленька! Я думаю, что теперь мы будем встречаться гораздо чаще, особенно, когда граф уезжает по делам.

— Оui, mоn аmi, — ответил я и неторопливо начал одеваться.

Когда я добрался к себе домой, на Воскресенку, было уже темно. Маман снимала мне отличную квартиру с гостиной, кабинетом и двумя спальнями. Приезжая в Петербург, она часто останавливалась у меня, так как недолюбливала спесивого зятя. Вот и сейчас, подходя к дому, я увидел знакомую открытую повозку. Мама меня долго обнимала, целовала, всё-таки полгода не виделись, тараторила без умолку, но всё же две стоящих новости сообщила.

Девица, из-за которой я покинул родные пенаты, счастливо вышла замуж за старика-полковника и уехала, так что со стороны её отца гонения в мой адрес прекратились. Вторая новость — мама рассталась с очередным пассией, художником, вот уже три месяца как и сейчас находится в поисках, потому и приехала в Петербург. Опишу вам свою маман.

Я уже упоминал, что замуж она вышла рано и сейчас это была 38-летняя цветущая женщина. Конечно, увядание тронуло её лицо чуть заметными морщинками, крупная грудь не висела только за счёт корсета, да и попка была грузновата, не то, что 8—10 лет назад, когда я теребил своего петуха, представляя в мечтах мамочку. А вообще это была очень симпатичная, милая женщина, куда лучше многих прафурсеток из высшего света.

— Николя, я тут немного похозяйничала в зале — расставила свои вещи. Я пробуду неделю — дней десять, надеюсь мою спальную комнату не заняла какая-нибудь портовая шлюшка?

— Что ты, мама, какие там женщины? Время хватает на работу, да иногда с друзьями в картишки перекинуться.

— Вот это зря! Для хороших, я подчёркиваю, хороших женщин всегда можно уделить час-другой. У меня к тебе просьба: Иван (кучер) нагрел воды, а то я с дороги запылённая вся, да и потом пахну не аmbеr, помоги принести ему ванну в кабинет, я там омоюсь, а потом будем ужинать деревенскими разносолами.

Мы с Иваном перенесли тяжеленную, чугунную ванну, налили туда горячей воды, и кучер ушёл во флигель, где была его маленькая комната с кроватью. Я сидел в гостиной, покуривая трубку и пригубливая коньяк, когда из спальни появилась мама, одетая в довольно-таки фривольный наряд, состоящий из короткой, всего по колено, ночной рубашки.

— Кока (моё детское прозвище), я пошла мыться, Агафью я отпустила, а ты не будешь ли так добр, омыть мне спину, когда позову, не просить же об этом Ивана.

— Да, хорошо, мама.

Мама ушла, а я впал в прострацию. Как это помыть спину, она что, голая будет передо мной стоять? Хуй под домашним халатом, ещё не отошедший от ебли с сестричкой, шевельнулся и зажил своей жизнью. Через 10 минут раздался голос мамы:

— Николя, заходи ко мне, дверь открыта.

Я с замиранием сердца вошёл в кабинет. Комната вся была в пару, посередине стояла объемная ванна, а в ней, спиной ко мне, сидела мама.

— Коленька, голубчик, потри спину, вся чешется от пыли, да и комары накусали.

Я, как во сне, подошёл, и стараясь не смотреть на маму, взл пук мочала и намылил его, затая дыхание подошёл и стал тереть спину.

— Ой, ой! — заверещала мама. — Больно! Мочало какое-то жёсткое, ты натри лучше руку и ладонью потри.

Я всё сделал, как она хотела: ладонь скользила по мягкой шёлковой коже, а ваш герой стоял дурак — дураком и молил бога, чтобы мама не повернулась и не увидела мощный стояк. Но она повернулась и она заметила! Встала на дно ванны на колени, чтобы мне было удобно натирать, обнажив при этомгрудь и кусочек прелестной попы., улыбнулась и, озорно поглядев на меня, спросила:

— Ну, что же ты остановился, три.

Я продолжил своё занятие, натёр спину и даже захватил верхушку задницы, когда мама, слегка осипшим голосом сказала:

— Теперь потри грудь. Не стесняйся, я ведь твоя мама, и в детстве ты часто меня за неё теребил.

Поменяв место, я проклинал всё на свете из-за стоящей елды, но мама успокоила:

— Не красней, это естественная реакция мужчины при виде обнаженной женщины, продолжай.

Теперь две изумительной формы груди открылись передо мной, чуть припухлый животик и начало густых зарослей маминой лохматки. Не помня себя, я натирал и тискал титьки, пока соски не стали похожи на две больших вишни, я натирал живот, я трогал мамину попу, а когда опомнился, то увидел, что у мамы блестят глаза, и она, так же, как я, дышит через раз.

— Ужинать сегодня не буду, устала, — сказала она. — Кока, иди в мою спальную, расстели кровать — отдыхать буду.

Кровать-то я застелил быстро, но встал посреди спальни в раздумье, а что же дальше? Нахлынули воспоминания детства, как подглядывал и поедал глазами мамино тело, как хотел её обцеловать всю голенькую, а, в более старшем возрасте, мечтал и о большем. И вот он случай! Максимум неприятностей, что я смогу получить — пощёчина и мамина ругань.

А вдруг?! Не повинуясь здравому смыслу, я мигом разделся догола, нырнул под пуховое одеяло, затушил свечу и затаил дыхание, накрывшись с головой, подсматривая за дверью. Через несколько минут вошла мама с тусклым огарком свечи в руках, на ощупь дошла до кровати и дунула, свет потух. Я услышал шорох снимаемой рубашки и почувствовал, как рядом со мною легло тёплое, мягкое тело, тело моей мамочки.

— Я так и думала, — тихо сказала она. Ну и что же, Кока ты здесь делаешь? Наверное перепутал свою спальню с моей, отвечай быстро, негодник!

Всё это было сказано не сердитым, а скорее каким-то отрешенным тоном, и я, не говоря ни слова, прижался к маме всем телом, положив руку ей на грудь.

— Кока, Кока, грех ведь это, Господь, он всё видит, — последовала пауза, — но он и прощает.

Мама обняла моё лицо и крепко поцеловала в губы, а я застыл, как изваяние, боясь пошевелиться и всё ещё не веря в происходящее, хотя мой елдак верил и был готов к бою. Маман обхватила рукою яички и промурлыкала:

— Николя, ты уснул, или не знаешь, что делать?

Получив такое разрешение, я вцепился губами в твёрдый сосок, а рукой начал обследовать мягкую задницу мамы, потихоньку перемещаясь к волосатой пещерке удовольствия, которая уже вовсю источала жидкость любви. Мама теребила и дрочила мою хуину, постепенно перебираясь к нему поближе, убрала мои руки и взяла в рот, начав громко, со стоном сосать и облизывать.

— Какой он у тебя сладкий, вкусный, я хочу, хочу, хочу… — шептала она снова и снова, заглатывая моего солдата и дразня языком залупу. Её, чуть раздвинутые ноги оказались рядом, и я, недолго думая, пробрался по волосатым зарослям ладонью, нащупал набухший секиль, потеребил его изрядно и со всего размаха вставил в желанную дырочку аж три пальца, да так резко, что маму изогнуло в экстазе, и она громко застонала:

— Да, Кока, так хорошо!! Пошевели ими там!

Внутри пизды было мягко, влажно и, как это не удивительно, очень тесно. Я потёрся по стеночкам влагалища, выбивая из мамы очередные стоны, вытащил хуй из её ротика и подвёл к царским воротам. Она же сама его вставила в себя рукой. И вот я внутри своей матери, сбылись детские мечты!

Мы на секунду застыли, смакуя это ощущение полного заполнения, и начались бешенные скачки. Я вдалбливал свою елду с силой, а мама, устремляясь навстречу, насаживалась всё больше и больше, пока не вскрикнула и не затряслась подо мной, тихонько подвывая. Стенки влагалища сжали моего солдата и запульсировали вокруг него мягким, тесным кольцом.

— Мама, я сейчас изольюсь!

— Да, милый, спускай!!

Она хрипела и металась, титьки больно вжимались в мою грудь, а я вливал в неё свой сок медленными толчками очень долго, оплодотворяя матку, в которой был зачат сам. Всё хорошее кончается рано или поздно, и вот мы лежим, прерывисто дышим, и я легонько целую её лицо, плечи, большие мягкие груди

— Коленька, мальчик мой, ты даже не представляешь, до какого наслаждения довёл свою мамочку. Возвращайся в имение, и я всегда буду к твоим услугам, и днём, и ночью.

Перспектива покинуть Петербург с его соблазнами, страстями, разменять на глухую провинцию, прервать только что завязавшиеся отношения с сестрой, мне не понравилась и я ответил:

Лучше ты приезжай почаще. Я и мой стойкий солдатик всегда будем к услугам любимой мамы.

На этом и договорились. Мама быстренько сбегала в кабинет, помыла письку и мирно уснула на моём плече, крепко сжав ладошкой хуй, словно боялась, что он от неё убежит, а я ещё долго лежал, вспоминая события прошедшего дня, дня, когда я отымел двух самых родных мне людей. Корил ли я себя? Нет, я был счастлив!

Прошло немногим более трёх месяцев, с того памятного дня, когда я умудрился за один день насладиться прелестями родной сестры и mаmаn. Наталья моя цвела, как роза, получая трижды в неделю умопомрачительную еблю, даже немножко забеременела незнамо от кого, то ли от меня, а может быть от муженька, во время их редких встреч в постели, но сильно не расстраивалась, зная, что материнство — удел всех женщин, а потому, не всё ли равно от кого?

Мама заезжала за это время раз пять-шесть, не так, чтобы покрутиться в «свете» среди знакомых, а чтобы поиметь меня по полной в течении трёх-четырёх ночей. Когда она отбывала в наше имение, я чувствовал себя лягушкой, которую растоптали и выпустили наружу все внутренности.

После таких рандеву я долго и мучительно восстанавливал свою мужскую стать и не отзывался на призывные записки Натали. Работа мне надоела до такой степени, что я искал причины, сказывался больным, лишь бы не ходить туда, да и от пребывания моего в кабинете людям и государству не было никакой пользы. Карты и выпивка — вот основные составляющие моего бытия, благо с деньгами мамочка не скупилась и мне хватало, так же, как и хватало сношений с моими родными.

Вчера я был у Наташи, муж её уехал по делам в Новгород, и мы с ней рассматривали забавные картинки, где господа и дамы совокуплялись в мыслимых и немыслимых позах. Конечно, пришла фантазия тут же попробовать всё это на себе, и кувыркание наше продолжалось без малого три часа к общему удовольствию. Моя Nаtаli работала и ротиком, и сочной, белой попкой и, конечно, пиздищей — ненасытной и неуёмной. Придя домой, я застал там кучера из имения, который вручил мне маменькино письмо:

«Дорогой Николенька! У нас всё в полном порядке, здоровьем не жалуюсь, что и тебе желаю! Вырастили большой урожай овощей и фруктов, и Потап (матушкин управляющий) сейчас успешно всё распродаёт. Намедни приехал мой братец Григорий с двумя дочерьми на выданье, ты должен их помнить, у него имение в Херсоне. Он уже старенький и мечтает увидеть тебя — единственного племянника, так как своих сыновей у него нет и уже не будет. Ты, кажется, хотел брать на службе отдых, так приезжай к нам в деревню, очень ждём тебя, особенно я. Твоя мама.»

Кто бы сомневался? Ждёт меня не маман, а её мягкий, волосатый венерин холмик, ждёт и истекает слезами желания. Поехать, что ли? На службе меня дней на десять отпустят, повидаю дядю, кузин. Интересно, сколько им сейчас лет, 17—18? Решено, еду!

Дорога до нашего имения показалась мне невообразимо унылой и скучной. Редкие трактиры, ночёвка на постоялом дворе, бесцветная природа — ужас! Кучер, не имея ни слуха, ни голоса, брался всю дорогу орать песни, чтобы не уснуть и не упасть с брички, но всё плохое когда-нибудь кончается. Когда мы выехали из-за очередной берёзовой рощицы, открылся вид на обширное поле, вековые деревья, обрамляющие его и милый дом, с колоннами и маленьким балконом наверху.

Матушка вышла на крыльцо, заохала и крепко меня поцеловала, догадалась хоть при народе — в щёку. Следом за ней появился седой худощавый мужчина и две очаровательные девушки похожие друг на друга, как два яйца, куриных, конечно. Они искоса посматривали на меня, улыбались и о чём-то перешептывались, а я, после долгой дороги, скорее ушёл в дом, а потом — в приготовленную баньку с печкой на берёзовых дровах.

Хоть печка и чадили нещадно, я с удовольствием сидел на лавке, хлестал себя веником и омывался из деревянной шайки. Скрипнула дверь, но из-за дыма и пара я не разглядел, кто вошёл. К спине моей прижались две мягкие, как хлебный каравай, груди, а рука мамы, (кто бы сомневался, что это была она), начала игру с подскочившим, как по команде хуем. Маман зарычала голодной волчицей, впилась в мои губы и быстро оседлала своего сыночка, начав вечный танец любви.

— Приехал, приехал, — шептала она, крепко насаживаясь на хуй. — Сейчас съем тебя всего, без остатка!

Я обнял маму за две полужопки, раздвинул их и засадил в маленькую, коричневую дырочку палец на всю длину. Мама закатила глаза и тонко, по бабьи завизжала, но я вовремя запечатал ей рот поцелуем, а то сбежалась бы на крик вся дворня. Маму начало корёжить и трясти, и я тоже вскоре почувствовал приближение эйфории, но тут чудесное женское тело соскочило с жеребца, и губы, обняв распухшую малиновую залупу, приняли весь мой заряд в рот. Мама проглотила, облизнула головку и, помолодевшими, с искрой глазами, посмотрела на меня:

— Николенька, любовь моя, тебе понравилось?

— Да, мама, ты была очень и очень…

Она провела рукой мне по волосам и ещё раз крепко поцеловала, положив мою ладонь себе на грудь, да так, что мой солдат совершенно пробудился ото сна и поднял голову вверх, словно спрашивая: «Ну, и что дальше?». Мама облизнулась при виде такой картины, взор её опять затуманился, а тело развернулось ко мне пышной задницей и, что оставалось делать мне? Хуй прошёлся по канавке между булками, задержался напротив сморщенной дырочки и по молодецки вошёл туда, не постучав и не спросив разрешения.

Мама вскрикнула и двинулась мне навстречу, насаживаясь ещё глубже. Молодец мой весело резвился внутри, а я, склонившись над маминой спиной, натирал пальцами её набухший секиль, а второй рукою закрывал мамин стонущий и кричащий во весь голос рот. Слился я опять в её ротик, но часть попала на щёки, волосы, подбородок, и мама в изнеможении откинулась на лавку.

Вечером был ужин, неспешные разговоры с дядей, шутки и смех с кузинами и, наконец-то крепкий, здоровый сон при открытом окне. Я очень надеялся, что смог удовлетворить похоть маман, и она не придёт ночью ко мне в спальню, так и получилось.

Разбудил меня солнечный луч, ярко слепящий глаза и крик петухов на подворье. Решив ещё понежиться, я укрылся пуховым одеялом, закрыл глаза, но сон, как назло не шёл. Ну, что же, первое утро на родине началось рано, но: кто рано встаёт — тому бог подаёт! Я соскочил с кровати, натянул кальсоны с рубашкой и вознамерился спуститься вниз, на первый этаж, где в сенках была отгорожена комнатка для оправления утренних нужд.

Выйдя из спальни, я увидел, что дверь в соседнюю комнату приоткрыта и машинально туда заглянул. Перед глазами нарисовалась прекрасная картина: мои сестрёнки лежали на кроватях, стоящих близко друг от друга, разметавшись во сне так, что одеяла сползли с тел, открывая прекрасные грации. Рубашки на обоих задрались, обнажив крепкие, розовые ляжки, а у Лизы и кусочек письки, в мелких пшеничных волосиках.

«Почему бы и нет? — подумал я. — Уж, если я пользую родную сестру и мать, то отъебать кузин сам бог велел».

Я остерёгся своих мыслей при упоминании Всевышнего и истово перекрестился. Освободившись от отходов организма, я вышел на крыльцо. Осеннее утро было чудо, как хорошо! Солнце только-только вставало из-за дальнего леса, было по — летнему тепло и пахло сеном, опавшими листьями и дымом, что поднимался из трубы кухонной пристройки. Обведя двор глазами я, к своему удивлению, увидел дядюшку, сидящего в беседке и укрытого с груди до ног, тёплым, шерстяным пледом.

— Доброе утро! — поприветствовал я его и сел рядом на лавку.

— Действительно, Коля, утро чудесное и доброе. Вчера за ужином мои вертихвостки так и не дали нам поговорить, да ни беда, ты ведь никуда не торопишься?

— Нет, дядюшка.

Мы сидели около часа, и за это время я узнал много нового. Во-первых: дядя у себя в Херсоне считается очень и очень зажиточным и богатым человеком. Кроме имения, приносящего неплохой ежегодный доход, имеет долю в двух заводах, целую флотилию барж, коими возит к морю зерно и прочие товары, да ещё ведёт какую-то торговлю.

Овдовел он лет пять тому назад и с тех пор занимается воспитанием дочерей — двойняшек. Дело это хлопотное, но средства позволяют держать целый штат гувернанток и учителей. Сёстрам недавно исполнилось по 18 лет — самый возраст для замужества, но они не торопились, хотя воздыхателей было воз и маленькая тележка. Сам дядя уже в почтенном возрасте и заниматься хозяйственными делами с каждым годом всё труднее и труднее.

Есть управляющие, но над всеми нужен досмотр, а то разорят, и глазом не моргнёшь! Тогда я ещё не знал, к чему он ведёт эти разговоры и выслушивал всё с почтением и вниманием. Тем временем солнце уже поднялось в сером осеннем небе, разголубило его, и тёплые, ласковые лучи осветили пейзаж, открывающийся нам из беседки: большое поле, берёзовая роща, пруд с тёмной, поросшей зеленью водой. Мы с дядей направились к дому, благо там уже все проснулись.

День пробежал незаметно в прогулках, играх и веселье. Кузины мои оказались простыми, приветливыми и шаловливыми девушками, засыпали меня вопросами о Петербурге, куда хотели наведаться с дядюшкой через неделю, тем самым подгадав к моему возвращению. Опустился вечер, все плотно поужинали с немалыми воезлияниями и стали разбредаться по комнатам.

— Николя, зайди ко мне, — раздался из спальни голос матушки. — Нам нужно поговорить.

Чёрт, у меня на ночь были другие планы, но делать нечего, и я предстал перед светлыми очами мамы, сидящей на кровати в длинном пенюаре.

— Коленька, — зашептала она мне в ухо, усадив рядом с собой. — Ты сегодня ночью непременно должен сюда прийти, иначе обижусь.

А пальчики её в это время теребили мой гульфик, стараясь вытащить петушка наружу, знамо для каких губно-языковых дел.

— Маменька, я что-то плохо себя чувствую…

— Ну, вот, — капризно надула она губки и умоляюще посмотрела мне в глаза. Этого взгляда я выдержать не мог и тут же пообещал, что только все уснут, я прийду.

Лёжа в постели, я дождался полной тишины и, крадучись, вышел из своей спальни, но пошёл не вниз, к маме, а к соседней двери, за которой почивали мои сёстры. Она не была закрыта изнутри, и я осторожно и тихо проник в спальню, огляделся и присел на кровать. За ужином кузины, втайне от своего родителя, выпили довольно-таки много шампанского и должны сейчас крепко спать.

Рука моя тихо и нежно поползла под одеяло, пока не нащупала край рубашки и атласную кожу ляжки сестрицы, правда не знаю, какой из двоих, продолжила свой путь наверх и обнаружила волосатый валик, явно прощупывая щёлочку и бугорок, который и стала аккуратно потирать. Сестра вздрогнула во сне, глубоко вздохнула и раздвинула свои прекрасные ножки, облегчая пути для исследования.

Теперь вся моя ладонь легла на этот холмик, а палец стал искать вход в пещерку. Я так увлёкся, что почти не услышал, как вторая сестра приподнялась на локте, с интересом рассматривая открывшуюся картину. У меня всё похолодело внутри, я рывком вытащил руку из-под одеяла, встал и быстро вышел из спальни кузин, лёг в кровать и, закрыв глаза, начал с ужасом представлять скандал, который разразиться завтра. Наутро я, с повинным взглядом, спустился вниз в столовую, где уже завтракало всё семейство, услышал приветственные возгласы и удивился сёстрам, которые весело смотрели на меня и улыбались.

Неужто пронесло?! За завтраком мама предложила поехать в соседнее с нами имение, благо помещик Лютов уже давно приглашал в гости, желая познакомиться с дядей. Мне очень не хотелось туда тащиться и, сказавшись нездоровым, я отверг мамино предложение. Сёстры переглянулись и дружно затараторили, что им там будет скучно, что лучше они останутся в усадьбе и порасспросят милого братца о Петербургских новостях, а то скоро туда ехать и нужно быть в курсе всего.

«Ого, — подумал я, — это они неспроста решили, нужно быть осторожным и, конечно, извиниться за ночное рандеву». Я закурил тонкую сигарку и решил подняться к себе наверх, чтобы разобрать и довести до ума бумаги, захваченные мною с работы. В окно я видел, как кучер закладывает крытую коляску, и минут через сорок дядя и маман загрузились и поехали. Посидев ещё немного, я решил спуститься вниз, чтобы налить коньяку, вышел в коридорчик и услышал из-за соседней двери:

— Николай, зайди к нам, пожалуйста!

Начинается! Ну, да ладно, пойду, извинюсь, а там — что будет. Я открыл двери в спальню сестёр и остолбенел. Они лежали в одной кровати, платья, в которых кузины спускались к завтраку, были аккуратно повешены в нишу, а на меня внимательно уставились четыре хитрых глаза.

— Лиза, Ольга, вы что, опять спать собрались?

Лиза сделала серьёзное лицо, но в глазах плясали чёртики:

— Николай, как ты объяснишь свой ночной визит? Мы были очень удивлены, возмущены, находимся до сих пор в недоумении и ждём объяснений!

А, врать, так врать! Я сделал трагическое лицо и изрёк:

— Дорогие сёстры! Во первых я приношу глубочайшие извинения, но поверьте: где я был, что я делал не ведомо мне самому, потому что уж год, как страдаю странной болезнью — лунатизмом. Я могу уснуть в своей постели, а проснуться где угодно, не помня ничего из произошедшего со мной за этот период.

Видя их заинтересованность, продолжал врать дальше:

— Давеча, в Петербурге, заснул, а очнулся во дворе, сидящим на ветке дерева. Доктор-немец лечит меня, но пока без результата.

— Ах, бедненький, — с каким-то разочарованием прошептала Ольга.

— А скажите мне, сестрички, что я у вас делал?

Они переглянулись, засмущались, и Ольга, покраснев, сказала:

— Ты посидел на кровати… И всё!

— И всё?

И тут Лиза выпалила:

— Ты рукой залазил под одеяло и гладил меня по голым ногам вот здесь!

Она откинула край одеяла, обнажив свои прекрасные ножки, с задранной рубахой и пальцем показала на манду.

— Какой пассаж, как я мог?! — уже начинал ёрничать я, чувствуя поднятие настроения в штанах, и робкие надежды пронзали тело, словно иголки. Девочки тоже заметили бугорок и с нескрываемым интересом на него уставились.

— Николя, мы с сестрой слышали, что строение женское отличается от мужского именно в этом месте, — Ольга указала изящным пальчиком на оттопыренную ткань. — Не был бы ты так любезен, рассказать нам об этом, а то от учителей ничего не добьёшься, не батеньку же просить.

— Ах, кузины, я бы рад, но хочу услышать, что вы не сердитесь за вчерашнее.

— Конечно, конечно, — защебетали они, скинув со своих прекрасных тел одеяло и усевшись «по-турецки» на кровати. — Мы не сердимся!

Мозг мой лихорадочно думал, как бы лучше обставить всё это действо.

— Оля, Лиза, но я надеюсь, что о наших разговорах никто не узнает?

— Клянёмся! — заверили меня сёстры, дурашливо приложив ладошки к, выпирающим под рубашкой, сиськам. Ну, держитесь! Я уселся между сестричками и начал рассказ:

— Женское и мужское тело имеют ярко выраженные различия, как в области груди, — я прижал обе ладони к персям кузин, — так и в паховой области, — руки соскользнули на верхнее междуножие. Оля и Лиза поначалу дёрнулись, но потом приняли игру и внимательно слушали, а я продолжал:

— Но, чтобы убедиться в этом воочию — нужно оголиться!

— Да что ты такое говоришь, Николай?! Как можно девушкам при мужчине?! Никогда!! — кузины были возмущены, но почему-то не спешили соскакивать с кровати, отвесить мне пощёчину, громко проклинать похотливого самца Николая, а спрятались с головой под одеяло и усиленно шептались о чём-то. Я вкрадчиво заговорил:

— Вы же мои сёстры, а потому опасности нет никакой, и мы договорились, что никто и знать не будет.

Девушки переглянулись, кивнули головами и, со вздохами и охами скинули рубашки из тонкого батиста на пол перед кроватью. Очаровательная картина, скажу я вам! Лица поразительно похожи, но тела… Оленька — покрупнее, с тяжеловатой, чуть отвисающей грудью, симпатичный животик и волосатый холмик, а у Лизы титьки торчали вверх, соски набухли, да и писька была очаровательна! Недолго думая, я скинул рубашку, а за ней и штаны, оставшись в костюме Адама, правда, без фигового листка, а уж как торчал мой «друг»!

— Ольга, а большой-то какой!

— Слов нет, огромный!

Я им начал рассказывать о мужских и женских прелестях, что знал сам, что вычитал в медицинских книжках, но сестрички слушали вполуха, пялились на мои гениталии, нервно сжимая пальцы в кулачки. Лиза несмело поглядела на меня и тихонько промолвила:

— Николя, а можно потрогать? — покраснела и совсем смутилась.

— Конечно можно, сестрица, но очень аккуратно и нежно.

Пока Ольга касалась моего возбужденного естества, я придвинул к себе Лизу и начал ощупывать её прелестные перси, не забывая касаться ладонью лохматого холмика. Ольга, уже вовсю мявшая мой член, подняла затуманенный взор и внезапно впилась губами в мои губы. «Ага, проняло девочку, — подумал я, продолжая целовать и облизывать Лизу, но внезапно почувствовал, как пальцы сменились мягкими, тёплыми губками, дёрнулся, но был остановлен Лизиным шёпотом:

— Прости нас, Николай, мы тебя разыгрывали.

Она потупила взор, опустив глаза и жадно глядя на открывавшуюся картину: сестра, рот, мой залупастый молодец и жадное чмоканье. Переступив через похоть, я приподнял голову Ольги от своего жеребца, строго посмотрел на сестёр и грозно молвил:

— Рассказывайте!

Они переглянулись, задавая друг другу немой вопрос, кто начнёт?, уселись поудобнее по разным сторонам от меня, Лиза глубоко вздохнула и начала рассказ:

— Ты знаешь, что маменька наша померла, когда нам с Ольгой только-только тринадцать исполнилось. Батюшка очень тяжело переживал, начал пить, ходил каждый день из угла в угол неряшливый, с потухшим и полумёртвым взглядом. Так продолжалось полгода, и мы уже не знали, как быть, что делать? Дела отцовские пришли в упадок, крестьяне начали разбегаться, в общем — полная катастрофа. Как-то приехала к нам дочка дальней родственницы, папеньке она приходилась троюродной племянницей: девица двадцати лет, дородная, но лицо печальное и сама тихая, как мышка.

Отец её помер уж как пять лет, оставив им с матерью непомерные долги, дом описали и, дабы не познать дочери все прелести нищенства, маменька отправила Софью к дальнему родственнику с надеждой, что тот найдёт ей в усадьбе какое-нибудь дело. Папа наш, добрейшей души человек, отнёсся к этому с полным пониманием и сильно не обременял племянницу работой, а поставил следить за нашим воспитанием, благо девица разумела в школьных науках и французский знала неплохо. Помаленьку Софи прочно влилась в семью и стала нам, как родная.

Миновало полгода, как-то нам с сестрой не спалось, лежали, шептались, но тут услышали из соседней комнаты, где жила Софья, стоны и какие-то шорохи, испугались, не заболела ли, соскочили с кровати, подошли к её дверям и чуточку их приоткрыли. На столике перед кроватью горела свеча в подсвечнике, а на пуховой перине, между ножек нашей родственницы, вбиваясь в неё изо всех сил, расположился папа. Софья металась по кровати, постанывала и посылала своё тело навстречу папеньке, крепко обняв его ладонями за голую задницу.

От удивления мы оторопели и застыли на месте, жадно следя за происходящим, но затем опомнились и убежали прочь к себе. Полночи под одеялом мы прошептались, оценивая увиденное, и пришли к одному выводу: пусть всё будет, как будет, догадываясь ещё молодым, но уже женским умом, что все лучшие перемены, произошедшие с отцом в последнее время, связаны с его новыми отношениями с Софи. Ещё мы признались друг другу, что когда наблюдали действо, у каждой приятно заныло внизу живота.

Время шло, и ещё через год Софья родила мальчика, но роды были очень тяжёлыми, и она умерла. На отца было страшно глядеть — он постарел за день на 10 лет, заперся с бутылкой в кабинете, а мы, боясь чтобы не случилось самоубийства, изо всех сил пытались достучаться или открыть дверь.

А теперь, — Лиза внимательно посмотрела на меня, — я расскажу тебе то, о чём никто, повторяю, никто не должен знать!

— Конечно, сестра, продолжай!

— Время шло, и нам исполнилось по 15 лет. Именины справили скромно, так как батюшка был всё ещё под впечатлением смерти Софии, гостей не было, за столом мы, папа, да братик Сашенька с нянькой-кормилицей, но они ушли рано спать. Папа, как всегда, напился, и мы с Ольгой повели его в кабинет на диван спать. Раздели, уложили и тут заметили, как из штанов его вывалилась колбаска.

Мы не были полными дурами в свои годы и знали, что это такое и откуда берутся дети, но вот так, вблизи, видели это в первый раз и, конечно, возникло желание потрогать и помять его, пока папенька ничего не чует. Мы приспустили отцу штаны, вдвоём стали поглаживать его друга и большие волосатые яйца. В детстве, впервые ощутив приятное щекотание внутри манды, мы научились развлекать друг друга руками касаясь письки, сосочков, целуясь и натираясь лохматками, благо жили в одной комнате, спали в одной кровати.

Я потянула за папенькину елду, и обнажилась синяя, крупная головка, а петух стал подёргиваться и встал торчком, наливаясь удивительной, неизвестной нам силой, а Ольга, нетерпеливая особа, задрала рубашку, схватила этого друга и стала натирать им секиль.

Голая Оленька дёрнулась, сверкнула на Лизу очами и хотела от меня отодвинуться, но я, схватив за прелестную попку, не отпустил её от себя ни на вершок.

— Мы обе понимали, что это нельзя, грех, — продолжала Елизавета, — но ничего не могли поделать с собой. И в эту ночь мы поняли, что нужно, чтобы батюшка опять был счастлив и здоров душою. Через неделю Ольга ночью пошла к нему в спальную, а на следующую ночь — я. Не буду рассказывать, чего нам стоило его уговорить, но вот уже почти три года мы и папа счастливы и ничуть не сожалеем о том, что случилось. Теперь можешь нас осуждать.

Повисло неловкое молчание, которое я разрядил тихим смехом.

— Милые сестрицы! А теперь послушайте историю от меня.

И ваш покорный слуга, как на духу описал свои похождения с маман и Натали. Мы похихикали немного, но уже не было того стеснения и недоговоренности в глазах и словах, все втроём завалились на широченную кровать, и словно дети малые, стали играть, щекотать друг друга, поглаживая по срамным местам, целоваться. От всех этих игр елдак мой встал, аки колонна каменная и начал побаливать, давая знать хозяину, что пора бы разрядиться. Сестрицы мяли его, гладили, но дальше не заходило, и я решил взять действо под свой контроль.

— Ольга, Лиза, уж коли родителей не будет до ночи и мы узнали друг о друге много нового и интересного, не помахаться ли нам, к всеобщему удовольствию?

Лиза шутливо пальчиком закрыла мой рот и надула губки:

— Право же вы, братец, грубиян, как мужик на конюшне! Разве можно так при девицах выражаться?!

— Даже нужно! И не только говорить, но и делать!

Я быстро перевернул Лизавету на спину, не давая опомниться, раздвинул ноги и со всего маха засадил своего жеребца в её волосатую пещеру. Сестра вскрикнула, подалась было назад в надежде сорваться с крючка, но узенькая, мокрая внутри пиздёнка выдала её с головой.

Лиза хотела не меньше меня, а потому уже через минуту мы постанывали, двигаясь навстречу друг другу. Оля смотрела с завистью на наш танец и натирала себя между ног. Но вот Елизавета задрожала, выгнулась всем телом и замычала сквозь зубы. Я же сдерживался, потому что спустить свой нектар хотел Ольге. Только Лиза покинула место подо мной, как тут же его заняла сестра, аккуратно вставив внутрь себя моё естество и впившись в мои губы.

— Братик, Коленька, сильнее, сильнее… О, как мне это нравится!!

Я взял губами её крупный сосок и стал его накручивать, а руками мять две сдобных булки Ольгиной попы, и результат не заставил себя ждать. Вытащив наружу свой стержень, я уже совсем вознамерился обрызгать всё вокруг, но был несказанно удивлён, когда сестрицы рванули наперегонки своими губками, чуть-чуть не стукнувшись головами. Победила Лиза, и я стал со стоном изливаться в её ротик, потом в Ольгин, потом они обе облизали последние капельки с головки и в изнеможении откинулись на перину.

Ольга так и не кончила, но я, недолго думая, засунул ей вовнутрь два пальца и стал яростно ими двигать. Через мгновение раздался торжествующий крик самки, и рука моя оросилась белесой жидкостью, которой было так много, что на перине сразу же образовалось большое, пахучее пятно. У меня в голове роились сотни вопросов, как это мои милашки-сёстры чуть ли не опытнее братца, кто их научил сосать и глотать и т. д., но я решил не торопиться, время на ответы будет.

Уставшие, потные, но очень довольные друг другом, мы расстались на время, скоро должны были приехать дядя и mаmаn, но поклялись, что будем заниматься этими приятными упражнениями ежедневно и неоднократно.

Оцените статью
( 1 оценка, среднее 5 из 5 )
Добавить комментарий